шпики украдкою прилипая к холодным стенам окутанных сумраком домов либо, если те приостановятся, ныряя в темные подворотни, они будут сопровождать их, ничего не подозревающих, поглощенных своими неземными делами, крадучись, последуют за ними по пятам, пересекут сперва пустынный перекресток Бюси и затем по улицам Мазарини и Генего достигнут набережной Сены, ни на миг не упуская из виду редкостную дичь, невидимые и алчные, как гиены, учуявшие падаль, как сонм отвергнутых любовников и еще, пожалуй, как поднаторевшие в уличных схватках бойцы — то прижимаясь к холодным стенам старых домов, то рассыпаясь по подъездам и подворотням, лихорадочно переводя во франки, лиры, марки и доллары еще одну фотографию знаменитых любовников или выжимая из своих усталых и возбужденных мозгов еще один вопрос, чтобы, коварно и неожиданно его задав, вырвать у старика ответ, который подойдет для заголовка на первой полосе завтрашней газеты, Ганс, скажет глашатай благой вести Андре Гажо, я знаю их лучше, чем кто другой, они у меня на крючке, я накрою их на Новом мосту, получится недурной кадр, а ты — на площади Дофина, что тоже весьма-весьма, Нет, скажет Ганс Вагнер из «Ди Вохе», и мне они нужны на Новом мосту, немцам подавай виды Парижа, площадью Дофина тут не обойтись, Hallo, boys!

но сейчас, когда до девяти вечера остается еще несколько часов, а значит, финал, хотя и такой близкий, что до него, кажется, рукой подать, все еще находится вне пределов человеческого понимания и, прежде всего, недоступен сознанию и предчувствиям самих жертв, и, пожалуй, не стоит гадать, говоря словами некоей сказки, что тому причина: слепой случай или неотвратимый, запечатленный в звездах рок; ну а сейчас, пока дверь Галереи Барба, преграждающая доступ в храм, освященный присутствием двадцати двух шедевров, еще наглухо заперта, а журналисты и фоторепортеры еще не сбились в стаю, и каждый из служителей могущественной, хотя и безымянной, музы рыщет своими путями, не забывая, однако, что не позже, чем без