И бывший коммивояжер заплакал.

Дэвидоу сделал вид, что не замечает, хотя разок взглянул на него украдкой.

Розен высморкался и снова заговорил, уже спокойнее:

— Бывало, дети уснут, а мы с ней сидим впотьмах в комнатушке за лавкой — так за четыре часа хоть бы один покупатель!

«Ева, — говорю я ей, — ради всего святого, удирайте отсюда».

«Некуда мне удрать», — отвечает она.

«Я скажу вам куда, только, ради Бога, не говорите мне „нет“. Вы же знаете, я холостяк. Имею все, что мне надо, и кое-что сверх того. Так позвольте мне помочь вам и детям. Деньги меня не интересуют. Что меня интересует, так это здоровье, но здоровья не купишь. Я вам скажу, что я сделаю. Лавку пускай забирают кредиторы, а у меня есть домик на две семьи, и верх там сейчас пустует, вот туда и перебирайтесь. Квартира вам ничего не будет стоить. Вы походите, подыщете себе работу, а я заплачу нижней жиличке, и, пока вас нет дома, она будет присматривать за детьми, пошли им Бог здоровья. На свое жалованье будете покупать еду, что понадобится из одежи и еще сможете кое-что откладывать — вам эти деньги пригодятся когда-нибудь потом, когда выйдете замуж. Что вы на это скажете?»

А она молчит — только глаза у нее горят, и она смотрит на меня так, будто я самая последняя мразь. И тут я первый раз сказал себе: «Розен, ты этой женщине не по душе».

«Премного вам благодарна, любезный друг мистер Розен, — говорит она, — только в милостыне мы не нуждаемся. У меня пока что свое торговое дело, и, когда времена станут лучше, все наладится. Сейчас времена тяжелые, а как вернутся хорошие времена, так и дело пойдет лучше».

«А кто вам дает милостыню? — закричал я. — При чем тут милостыня? С вами же говорит друг вашего мужа».

«Мистер Розен, у него не было друзей, у моего мужа».