- Слушай-ка, Блюит. Я тебя тоже знаю за величайшего мошенника и вора, по каком плачет виселица. Будешь меня стращать -прибью тростью. Не уймешься - пристрелю. Станешь между мной и Докинсом - сделаю и то и другое. Я про тебя, каналья, все знаю. Знаю, что ты уже обставил мальчишку на двести фунтов и подбираешься к остальному. Давай пополам, иначе ни гроша не получишь.

И верно, что хозяин много чего знал, только откуда?

Я не видел лица мистера Блюита при этом разговоре, потому как через закрытую дверь мало что увидишь; после этих взаимных любезностей они долго молчали - один ходил по комнате, другой сидел ошарашенный и только ногой притопывал.

- Вот что, Блюит, - говорит наконец мой хозяин. - Если не будешь шуметь, так и быть, поделюсь; но попробуй выиграть у него хоть шиллинг без меня или без моего разрешения, тогда уж пеняй на себя.

- Как же так, Дьюсэйс, - говорит Дик, - не по справедливости это. Дичь-то ведь я поднял. Зачем же мешать?

- Дурак же ты, Блюит! Вчера еще уверял, что ты его знать не знаешь; вот мне и пришлось самому знакомиться. По какому такому закону чести я его должен тебе уступать?

Любо-дорого было слушать, как эти мошенники рассуждали о чести. Сердце мне говорило, что надо бы, пожалуй, остеречь молодого Докинса, как с ним собираются поступить эти молодчики. Но если им не известно, что такое честь, мне-то это известно; никогда я не выношу сор из избы, пока служу хозяевам; а ушел - тогда, конечно, дело иное.

На другой день был у нас званый обед. Бульон, тюрбо, соус из омаров, седло барашка по-шотландски, куропатки и миндальное пирожное. Из вин: шампанское, белое рейнское, мадера, бутылка опорто и разливанное море кларета. Обедали трое: достопочтенный Э. - П. Дьюсэйс, Р. Блюит и мистер Докинс, эсквайры. Мы в кухне тоже попользовались, да как! Слуга мистера Блюита столько съел куропатки (когда ее убрали со стола), что я думал полезет назад; слуга мистера Докинса (ему было всего лет тринадцать) так налег на пирожное и плумпудинг, что пришлось ему скормить несколько хозяйских пилюль, а после них он едва не отдал богу душу. Это, впрочем, к делу не идет; я ведь не про слуг взялся рассказывать, а про господ.