Никто, ни единая душа, не заметит меня. Никто не найдет мою берлогу, где много прошлогодних листьев, сухо, и нет ни единого постороннего шороха… Я улягусь, со спокойным сердцем, положу голову на шапку, накину сверху плащ-палатку, еще раз взгляну на часы, чтобы проснуться ровно за пятнадцать минут до смены… Неведомое науке чувство сработает безотказно — я открою глаза в положенное время, потянусь, вслушиваясь в ночную тишину, восстану из земли, появившись на ней неясным привидением. И им же двинусь по периметру к дороге, навстречу смене.

Я — дед. Никто мне не указ.

Только для дедов возник этот пост в десяти километрах от гарнизона — дача Генерала.

На крыльце — Складанюк. Губари метут вениками и без того чистый двор. Их лица серы, похожи одно на другое, для них губа — не дом родной.

— Дед, — говорит сержант, — капитан на подходе, иди-ка ты к себе в камеру.

Я киваю.

За мной лязгает замок. На полу ни шинелей, ни Уставов. Позаботились.

Три шага в длину, три — в ширину.

Я меряю шаги, улыбаясь самому себе. Заперли. Скоты. Три шага туда, три — обратно… Скоты.

Три — туда, три — обратно… Три — туда, три — обратно. Три — туда…

Потолок — низок, я вытягиваю руку, дотрагиваюсь до него. Сколько здесь еще торчать?! Мне — страшно.

Я умру здесь, в этом цементном склепе. Вот — открытие. Вот, оказывается, что происходит со мной.

Не понимаю, откуда он взялся, беспричинный страх. Возник ниоткуда, вдруг стало душно, я рванул воротничок гимнастерки, освобождая горло… Я умру здесь, в этом цементном мешке.

Стало легче дышать, но только чуть-чуть. Плотный застуженный воздух прижал тяжестью. Меня замуровали!..

Терпел вот, терпел, терпел, терпел, терпел — терпение кончилось.