Я пожал плечами.

— Нам с Колькой весной… Говорят, у вас там паршиво молодым?

Они ждали от меня ответа, и смотрели на меня. Легчайшая, едва уловимая слабость прикоснулась ко мне. Напряжение, второй год копившееся в теле, уходило. Ничего не принеся взамен. Мне не хотелось держать голову на плечах, не хотелось вставать, не хотелось перекладывать автомат с колен, хотя он мне начинал мешать.

Приятно наблюдать свое отдаляющееся тело. Немного не мое — так естественно, так нужно было то, что происходило со мной…

— Закуси, — сказали мне ребята, — у нас много всего, не стесняйся.

У них много всего было разложено на одеяле. Люда протянула огурец и зеленую луковицу… Голова моя была свежа и свободна. Я силился что-то понять, и что-то начинал понимать, из того, что не понимал никогда… Я чувствовал гордость за свою военную форму, за то, что я старше их. И за то, что я на посту.

— Ну что, — спросили ребята, — в народ стрелять не будешь?

— В какой народ? — спросил недоуменно я.

Я не понимал, о чем они спрашивают. Думал о другом: что на самом-то деле меня никто не обманул, даже я сам не обманул себя. Все, что происходит со мной последние два года — нужно мне. Даже то, что мне много раз было горько из-за того, что я догадывался, что сам обманывал себя.

— Ну, если генералы прикажут, — пояснили мне, чтобы я понял.

— Тебе приходилось стрелять в людей? — спросила меня Люда.

Нет, мне не приходилось стрелять в людей… Я вспоминал вкус вина, которое только что выпил.

— Нет, — сказал я.

— Ешь, — сказала Люда, — ты голодный.

Парень с гитарой потянулся к моему стакану и стал наливать вино.

— За то, что не стрелял в народ, служба, — сказал ершисто он.

— Всем, — не согласился я.

— Пойдем, — сказал капитан, — мы еще не дошли до твоего места? Оно далеко?

— Где-то здесь, — сказал я неохотно.