— Валяй, — сказал капитан.

— Это все не имеет смысла, — обреченно сказал я.

— Что все? — переспросил весело он.

— Все, — повторил я обреченно, — что было.

Тогда он стрельнул сигаретой в кусты, вслед за бутылкой и пустыми консервными банками, и сказал, чуть понизив голос, но уже серьезно, словно сам открывал какой-то небольшой военный секрет:

— А весна, — сказал он. — Посмотри вокруг. Весна… Она тебе о чем-нибудь говорит?

Я выпил второй стакан, и дал себе слово больше не пить, — мне было хорошо.

— Посидишь с нами? — спросили меня.

Я посмотрел на часы и кивнул:

— Спать еще не собираетесь?

— Не затем ехали.

Парни подсели поближе к своим девушкам и стали обнимать их. Девушки обхватили парней за их плотные плечи.

— Хочешь, мы тебе споем? — спросили они меня.

Я уже слышал их пение, но им хотелось… Задребезжала гитара, полились слова. Дворового разухабистого пойла. Девушки подпевали им. Подпевала им и Люда. Она была блондинкой, волосы ее падали на шею и начинали в ночи легко пахнуть.

Я сидел, желая, чтобы она прислонилась ко мне, как те девчонки к своим парням. Но Люда лишь искоса посматривала на меня.

Я бы не сделал ей ничего плохого, лишь бы погладил ее волосы, обнял бы ее, окунувшись в ее теплоту. Так давно со мной не было ничего подобного. Казалось, не было вообще. Казалось, ребята и девчонки эти обладают несказанными сокровищами, необыкновенным богатством — собой.

Я ничего им не скажу… В этом мое преимущество — я знаю про них все. То, что дорого в них.

Они не понимают своего богатства, того, что не найдешь и не заработаешь: детства с молоком на губах. Когда все возможно и все впереди… В моей воле сказать им или промолчать. Но если скажу, или промолчу — это ничего не изменит. Ровным счетом.

Я усмехнулся этому парадоксику, этой дьявольской неразрешимости, этой — беспомощности в себе.