Но так ничего и не сказал им.

Потом, когда они спели свои песни, второй парень сказал:

— Не дашь посмотреть автомат?

Я молча протянул его им. Проклятую ублюдину, так, к счастью, ни разу не пригодившуюся мне.

Они рассматривали его восхищенно, и трогали его, и спросили:

— Можно передернуть затвор?

— Можно, — сказал я, — там нет патронов.

Они минут десять забавлялись этой игрушкой, потом с уважением вернули его мне.

Так уж счастливо сложилось вначале, я не выстрелил ни в одного человека. Ни во врага, ни в случайного пьяницу, забредшего на пост. Я не знал, что это такое, — стрелять в людей.

И чувствовал — какая непогода миновала мою душу. Если бы это случилось… Мне становится зябко, когда я думаю об этом.

Но я бы выстрелил — если бы приказали… Еще год назад. Или полтора, — когда я натирал после отбоя пол в коридоре казармы зубной щеткой. Четыре часа работы… За ними — четыре часа сна. Я бы выстрелил тогда, в своей молодости, — когда постовая тишина была полна враждебных звуков, когда постоянное неотпускающее напряжение заставляло то и дело цепляться за приклад автомата, и люди делились на начальников и врагов.

У меня не было друга тогда… Даже не знал, что подобное возможно со мной — испытать это чувство. Которое одно, наверное, может сделать человека выше, и больше. Я и не знал, что это бывает на свете, — странная штука с причудливым названием «дружба», внутри которой заключен мир, где ты не один, где все прочно, и где вообще не бывает никакого страха…

Я хотел, сидя у костра, чтобы армии никто не боялся, ни один человек, ни один народ. Я хотел, чтобы они знали: армия — добрая сила.

— Армия нужна, чтобы отстаивать справедливость, — сказал я ребятам.

Они ответили:

— Конечно.

И потянулись к бутылкам. У них в ближнем рюкзаке было много бутылок…. Тогда я решил выпить еще.