— Это много, — пробурчал он. — Там теперь все по-другому.

— Да, — согласился я. — Это у нас, здесь, как тысячу лет назад. Даже тот же кафель… Только драят его другие.

Стрельнул чинариком в открытую форточку, выпил полкружки полуостывшей воды, и отправился восвояси.

Я уже побывал не так давно на губе, — прошлым утром. Куда привезли из санчасти мое бездыханное тело. Спал там часа три, пока меня не разбудили для разбирательства.

Прикатила целая комиссия: врач, замполит и дежурный по гарнизону, майор. Ну и, конечно, наш капитан.

— Расскажите обстоятельства происшедшего, — потребовал замполит. — Расскажите, как случилось, что вы упились до полусмерти на боевом, доверенном вам посту… Похвастайтесь.

Пост был, в действительности, сторожевой. Но какая разница… Я уже протрезвел, вдобавок мне здорово прочистили желудок в санчасти. И разобрался: для них дело — яснее ясного, они пришли — судить.

Кто я? — маленькая мышь, рядовой в бесконечной череде себе подобных. Один из шеренги. Открытый всем ветрам.

Они — тоже, может, из ряда, только их ряд покороче нашего. И перед ними был типичнейший случай, удовольствие для ума.

— Я не пил, — сказал я, и посмотрел на них виноватыми глазами.

Я, наверное, буду рыдать, когда, подхватив дембельский чемодан, оглянусь напоследок на уютные улочки нашей части. Меня уже сейчас посещает нечто сентиментальное, ностальгическое. Будто не спеша подползающая буря готовится поднять меня, как песчинку, зашвырнуть неизвестно куда, где разруха, голод, где вакханалия преступности, где никому я не нужен, как домашний хомяк, выброшенный за ненадобностью на помойку.

Мне кажется иногда, что моя жизнь должна принадлежать не мне.

Я вручил ее кому-то, но подлинного хозяина не знаю до сих пор. Имя его иногда брезжит на кончике языка, мерещится, — но до гортанных торжествующих звуков, вырвавшихся из глотки, дело не доходит.