Ничего не понимаю. Силюсь улыбнуться, тут же прячу улыбку. Пытаюсь быть серьезным и не могу. Он не шутит. Я же знаю… За что такое счастье, что я сделал для того, чтобы мне так повезло?

— Ну как? — спрашивает он, чуть ли не подмигивает, словно со мной заодно.

— Я — счастлив, — отвечаю я.

— Как назвала она тебя, когда ты ее трахал? — вспоминает он.

— Витей, — радостно отвечаю я.

— Ты давал им свой автомат… Ведь они просили его у тебя?

— Там не было патронов, — говорю я с некоторой опаской. Боюсь, как бы он не передумал. — У меня же сторожевой пост.

— Ты бы выболтал им все секреты, если бы их знал?! — говорит капитан.

— Конечно! — соглашаюсь я. — Но я же не знаю ни одного.

Он опять замолкает и шерудит в костре ногой. На нем до блеска начищенные хромовые сапоги. Голенища высоки, плотно обнимают икры ног. Он поддевает обгорелые палки и отбрасывает их в сторону. Но ни одной бутылки там не спрятано, ни одной почерневшей консервной банки… Тут я замечаю: гарь не пристает к его ногам.

Такой маленький фокус: сапоги блестят ослепительно, отражаясь светлой чернотой в бессолнечном, но ярком дне. Носки их и задники — первозданно чисты.

Но мне-то, что оттого.

— Послушай, — говорит он задумчиво, — но ты же нажрался. Скажи, честно: за два года ты пил хоть раз?

— Да, — признаюсь я.

— Много у вас было выпить? — спрашивает он, мне начинает казаться, что в его вопросе содержится подвох.

— Вы же знаете, — отвечаю я, и смотрю на него.

— Знаю, — соглашается он. — Вы сливаете с самолетов чимиргес, по ночам. Таскаете его чайниками. Поэтому и чайников в столовой стало не хватать… Прячете у железной дороги в канавах. У каждого отделения — своя канава… Но я не об этом. Ты за эти два года нажирался когда-нибудь?