На губе спал в караулке, в комнате отдыха, заняв ближний к двери топчан. Три ночи… Не раздеваясь.

Два месяца назад, когда уехал последний из прошлого призыва — бедолага Грошев, разбивший очки, чтобы его отправили домой пораньше, но заработавший только гнев догадливого начальства, — я подстригся наголо. В последний раз.

После мытья причесывался перед зеркалом, досадуя, что волосы не успеют к дембелю как следует отрасти…

Теперь я был чист, и мне захотелось еще раз взглянуть на себя. Молодежь сидела на табуретах, подшивая подворотнички. Под их трепетными взглядами я совершал обряд одевания. Правда, ботинки пришлось надеть на босу ногу, но это не имело сейчас значения.

— Ну как? — спросил я склонившихся над шитьем салаг, когда все было готово.

Они безмолвно посмотрели на меня, я был слишком фантастичен для самой изощренной их фантазии.

Я пошел в курилку, и курил там, в мундире, прислонившись плечом к крашеной стене. Кругом были свои мужики, они простили мне слабость, что я — слишком рано облачился во все выходное.

Поскольку, вольному — воля.

Складанюк подошел, и негромко сообщил:

— Расписывали на завтрашние посты, тебя опять поставили на выездной, во вторую смену.

— Отлично, — сказал я, — лучше не придумаешь.

Складанюк помедлил, а потом сказал:

— Не понимаю… Я на их месте перевел бы тебя в хозяйственный взвод. Дослуживать. Или уж, если на то пошло, на другой пост… Ничего не понимаю.

— Все отлично, — сказал я. — Какая разница.

Мундир был подшит по мне, и выглажен. Я стоял в нем, как в скафандре. Он отделял меня от всего, что было вокруг.

Зашел покурить Гафрутдинов, его кто-то толкнул в спину, чтобы не мешался на дороге, он отошел скромно в угол и достал свою сигарету.

Ему можно было покурить и на улице, и в сортире, — но он пришел сюда. Одиноко встал в стороне, не обратив внимания на тычок.