— Мундир решил померить.

— Торопишься? — спросил недовольно он, но встал и откинул занавес, скрывающий стеллажи.

Мундиры висели ровной стеной, подогнанные погон к погону. Он ловко потянул мою вешалку, не нарушив общего порядка.

— Я на твоем месте подумал бы остаться в прапорщиках. Парень ты ничего, как я погляжу. Куда ты поедешь, что ты там станешь делать — охранять колхозный сарай?.. А здесь — жратва тебе, одежка, деньги, почет и уважение, и скажут, что делать, и кто прав. Голову не ломать.

Он наклонился и безнадежно взглянул на меня.

— Кроме как сторожить, ты же ничего не умеешь.

— И ботинки, — сказал я.

— Что, проездные на руках? — съехидничал он, но достал ботинки.

Из губы меня выперли в двенадцать, получалось, что я пересидел четыре часа. Они-то и были самыми муторными… Хуже всех, самое злобное занятие на свете — ждать.

Но мне-то долго ждать не придется. Не старший сержант Пыхтин, не сержант Ремизов, не ефрейтор Сеспалов, благородные выродки нашего призыва, отправятся в путь первыми — я. Конечно же, они обштопали меня, заработали в свое время отпуска, съездили на десять дней на родину. Этого не вернуть. Но дальше — шиш. Дальше первый — я.

Я подошел к кровати, выложил на койку мундир. Молодежь посматривала на него со священным трепетом.

За казармой, в надежном месте, у меня спрятано три значка, которые я не заслужил: «Второй класс», «Кандидат в мастера спорта по легкой атлетике» и «Двадцать прыжков с парашютом»… В нужный момент, когда начальство помашет мне ручкой, я надену их — вышедший в отставку ветеран.

Мне бы еще медаль «За отвагу», или орден «Красной Звезды», еще бы широкую соплю на погоны, чтобы, окончательно преобразившись, ошеломить родные пенаты. Но где их достать? Все хотят возвращаться героями.

После губы я сразу двинул в баню. До вечера, пока мой взвод не вернется из караула, я никому не был нужен.