Но есть — тишина постов. В ней скрыто — еретическое. В ней — необыкновенная опасность.

Поэтому все боятся молодого пополнения, когда ему доверяют выходить на боевые посты.

Первые недели, когда это происходит, в гарнизоне по ночам опасаются выходить из казарм, только если добежать до сортира. Но тут же — обратно.

Они несут службу — по уставу… В любом звуке, в любом шорохе, в любом ночном движении им видится подступающий враг. Они оставлены один на один с миром, враждебным, полным опасностей, чужим.

То здесь, то там, в ночи, слышны сухие автоматные очереди… Разводящие начинают орать, что они свои, чуть ли не от караулки. И гремят, чем только могут, чтобы их нельзя было ни с кем другим перепутать.

И — правильно.

Тишина должна быть заполнена происками врага, поползновениями, бдительностью, движением по заранее намеченному для тебя маршруту. Непогодой: жарой или холодом. Дождем или снегом.

Часовые — пища врага. Диверсантов и шпионов. Ненавистных недругов, чей приход неизбежен…

Время часового должно быть отравлено опасностью. Ожиданием ее.

И со мной такое было. Звучали в ушах наставления капитана, его забота о моей жизни. Он приказал мне бдить, нести службу, заслоняя себя и пост от нападения. Он, мой Командир, сложил суровые складки у рта. Скольких из своих бойцов он потерял. По нашей собственной оплошности. Ему до сих пор больно за каждого из нас. Он суров, но его жесткость — жалость ко мне, оставленному один на один со вселенским злом. Крепкая рука, на которую я могу опереться.

Может, я первый из призыва, почувствовал тогда тишину. Ребята еще вовсю делились ночными страхами, но я уже понимал: здесь что-то не то…

Что-то не так все устроено в этом мире. Не так, как нам говорили.

Так получилось, что я ни разу не пальнул ни в воздух, ни по хлопнувшему под ночным ветром брезенту. Я первым, наверное, почувствовал тишину. И догадался, что можно, если хочешь, становиться частью ее.