Тишина подкрадывалась, на цыпочках, день ото дня, ночь от ночи, несмотря ни на что, неумолимо, как неумолим ночью подступающий рассвет… И наступил момент: смолкли шорохи и стуки, шелесты и хлопки, трески и кряхтенья. Перестали быть. Стали — приятелями…Тишина обрушилась на меня.

Однажды, в обыкновенную постовую минуту, вдруг пришло в голову: все это обман…

Что нам твердят. Диверсанты, шпионы и злодеи. И хрупкие извращенные красавицы, затаскивающие тебя в постель, чтобы выведать военную тайну. Не существует на свете шпионов и диверсантов.

Нет ни Америки, оскалившейся ракетами, ни Англии с Германией, нет капиталистов, только и ждущих, когда мы закимарим. Чтобы — напасть… Ничего этого нет. Не существует в природе.

Кто-то бесконечно хитрый выдумал карты с названиями иностранных государств. Выдумал глобус, испещренный материками, океанами и ниточками рек. Ничего этого нет. Все блеф, такой же изощренный, как и тот, что Земля крутится вокруг Солнца.

Достаточно посмотреть вверх, чтобы увидеть: это оно, Солнце, встает рано утром на востоке, чтобы, пройдя днем по всему небу, исчертив его, закатиться за горизонт на западе.

Обыкновенной постовой минутой — я осознал это. Предоставленный самому себе…

Тогда я лишился главного, составляющего смысл движения часового — страха. И его закадычной подружки — бдительности.

Не помню, когда это случилось. Была ли она на самом деле, та минута, или все, что случилось со мной, происходило постепенно, изо дня в день. Из недели в неделю. Не помню…

Тишина принялась охранять меня. И — убаюкивать.

И тогда в голову полезли мысли…

Не знаю, как у других. Никто не рассказывает о том, что с ними в действительности происходит на посту. Я — вру. Может быть, врут и другие.

Мы, как предмет гордости, доверяем друг другу, как открываем охраняемые замки, как проникаем в ящики и каморки, порученные нам, как срезаем пломбы и печати, чтобы, уходя, восстановить их. Я знаю: так и есть… Проникновение в склады и ангары, словно просачивание через стены, виртуозное и сложное искусство. Оно, должно быть, занимает долгое караульное время… У многих. Но во мне не случилось тяги к чужому добру.