И это погубило меня…

Я — раб тишины. Как только она наступает, я растворяюсь в ней. Это самые счастливые мои минуты. Много времени прошло, пока я не догадался об этом…

Отслеженная берлога — противна мне. Никогда в ее мягкую утробу не ступит моя нога. Там отныне чужой дух, ей суждено быть покинутой.

В серебряном свете Луны вступаю я на едва заметную тропинку. Замираю, вслушиваясь, погружаясь в тишину. Нет ли кого поблизости? Нет… Темный забор справа — высок и неприступен. Интересно, удалось ли кому-нибудь из ребят проникнуть через него?

Двигаюсь по узаконенному маршруту. Ничего другого не остается… Оттого, что подчиняюсь придуманному для меня плану, становится противно. Меня запросто повели на ниточке, — меня, деда, которому три месяца осталось до свободы!

У озера останавливаюсь.

Вода — отсвечивает чернотой. На той стороне мерцает низко отсвет костра. Замираю, сливаясь со стволом ближнего дерева.

Он — чужой. В нем нет ни ненависти, ни любви. Пытаюсь обнаружить, притяжение между нами и — не могу. Его нет.

Пусть себе горит, его дело… Доносится перебор гитарных струн, слабо, но отчетливо, — оскаливаюсь в досадливой гримасе. Так мелка и унизительна эта приманка.

Ступаю осторожно по периметру — забор молчалив и безмолвен.

Стоит, вытащенный на берег, зачехленный катер. Я однажды спал в нем, растянувшись под брезентом на мягком сиденье. Но там душно. И слишком это место похоже на мышеловку. Сон не шел, — смутное беспокойство не оставляло меня. Полежал полчасика и выбрался осторожно оттуда.

Останавливаюсь рядом с катером и прислушиваюсь.