— Когда ты шел от калитки, что ты делал?

— Слушал, что еще, мне показалось…

— Нет, — остановил меня капитан, — не нужно… Я не собираюсь судить тебя.

— Да, — вспомнил я. — Но я все равно слушал.

— А между тем, — сказал капитан с укоризной, — мимо тебя прошло много интересного.

Он решительно поднялся и отряхнул колени.

— Хочу показать тебе кое-что… — сказал он бодро. — Перестань ты, наконец, бояться. Посмотри вокруг себя, оглянись.

Я — не боялся. Он опять не понял меня.

О, он знал все. Говорили, в каждом взводе есть ребята, которые стучат ему. Кто чем дышит. Я верил этому и нет… Но теперь это было неважно: я знал его имя. Само по себе это было удивительно — у него оказалось имя. Так же, как и у остальных людей. Как у меня.

Он знал все обо мне. От каждого шага до вздоха. И все равно не понимал такого простого. Что я не боюсь его.

Я взваливаю свою вину на себя, начиная играть в привычную игру, сродни сражению в Чапаева… Даю возможность уличать меня. Делаю ему приятное. Если захочется, пусть думает, что перед ним разгильдяй, очередной раз поправший заповеди Устава гарнизонной и караульной службы. Ведь он — друг, но он — старше меня, и на его плечах — ответственность. Значит, ему положена строгость. Я спасаю его, давая возможность вернуться к себе.

Невозможно бояться того, в ком чувствуешь общее с собой, родное. Такое же беззащитное… Как обыкновенное человеческое имя.

Он знал, я не пойду туда, на ту сторону озера, знал, что я войду в калитку, открытую для меня. Но не понял, что я не боюсь его…

— Ты, наверное, голоден, — сказал капитан, — протяни руку вверх.

Я послушался. Мы стояли под каким-то деревом. Это оказалась яблоня, — потому что в руках появилось яблоко. Оно было большое, едва помещаясь на ладони, и прозрачное, так что померещилось, что оно светится во тьме.