И тут я испугался. Потому что солгал. Я не знал, в чем, но где-то я ошибся. Где-то был, наверное, не точен. Что-то в моих словах не складывалось в правду… Мне нельзя было лгать, — он слушал меня, вбирая в себя каждое слово. Как будто, я говорил что-то важное… Я не имел права солгать ему.

Я запнулся, словно остановился на бегу. Принялся тяжело дышать: тягучая слюна появилась во рту, я сплюнул ее. И виновато посмотрел на капитана. Но он не обратил внимания на эту вольность.

— Алексей, — сказал я тихо и виновато. — Я — не знаю.

— Сторож, — сказал капитан, — жаль, что ты только сторож.

Беспредельная печаль и разочарование были в его голосе. Я сказал что-то не то, он ждал от меня другого. Но он опять не понял меня, — он меня все время не понимал… Меня уже зло брало от этого. Он делал что-то свое, стремился к чему-то своему, — и не трудился понять меня.

— Не знаю, — сказал я. — Я ничего не знаю… Тот мир ужасен. Наверное, нет ничего хуже его… Но, когда я сказал: «не знаю», я почувствовал себя человеком. Может быть это вам что-то подскажет… Когда на плечах нет погон. Вы хотели, чтобы я съел ваше яблоко, я съел его — и я говорю: не знаю.

— Хорошо, — сказал капитан, — попробуем еще раз. Пойдем, я покажу наш тренажер. Ты такого никогда не увидишь… Это последнее достижение военно-промышленного комплекса.

Он повернулся и, не глядя, следую ли я за ним, пошел к даче. Я следовал — он отгадал меня правильно.

Мы поднялись по ступенькам, они оказались выстланными ковром, мне стало неудобно, что я сапогами наслежу на нем, но, наверное, это был какой-то особенный ковер — на нем не оставалось пыли.

— Нравится тебе у нас? — спросил, не оглядываясь, капитан.

— Не знаю, — ответил я. — Как-то непривычно.

Мы прошли, одну комнату, потом вторую, потом он достал ключи. Замок мягко отошел, — натренированным ухом я уловил едва слышное движение железа. Щелкнул выключатель.