Подумал: они, должно быть, тоже мучаются томлением, не в силах понять, что с ними происходит. Обманывают себя, как только могут, принимая помидоры за главное. Виснут друг на друге, потому что обманывают себя, понимая любовь, заложенную в них, так просто… Недаром же взяли палатки, лыжи, и отправились по лесу, где холод и неудобства, и нет ничего. Хотя у них есть квартиры, и кухни с горячей водой, где хорошо мыть украденные на базе помидоры и резать их аккуратными кольцами на тарелки.

— А как, — спросил парень с гитарой, вынимая из рюкзака очередную бутылку, — как лучше ставить себя, что у вас можно делать и чего нельзя? Расскажи, нам.

— Все зависит от капитана, — сказал я, — какой капитан, такие и все вы будете. Хотя вас воспитывают сержанты и прапорщики, они слишком близки. Для того чтобы стать бойцом, нужно, чтобы был капитан. Ваш Командир.

Вино казалось огнем, но не обжигало, а терпко вливалось в глотку, обещая чего-то нездешнее. Я бы хотел попробовать его на языке, пить маленькими, мельчайшими глотками, закрывая глаза и ощущая, как оно производит во мне магическое действие, но я представлял роту, весь гарнизон, все Вооруженные Силы, поэтому не имел права ударить лицом в грязь. Я переворачивал стакан, — плотная струя вливалась в меня — бурным потоком.

— Хорошо пошла, — говорил я, по привычке поднося рукав плащ-палатки к носу. — Мать твою!

— Я их никогда не видел, — сказал я, вопросительно посмотрев на капитана.

— И не увидишь, — ответил он.

Он сидел с бледным лицом, цеплял из картонной коробки плотно сбитые там патроны для пистолета, и снаряжал их в обоймы. Он расстрелял все.

Дверь в тир была на замке, и мы могли ничего не бояться.

— Страшно было? — снисходительно спросил он меня.

— Не знаю, — ответил я, не понимая, что произошло, но все же чувствуя во всем этом какой-то подвох. — Мне кажется, можно бы было сделать и пострашнее.