Как работали родители, а после школы стал работать и я. Как работали мои брат и сестра. Как все мы работали. Чтобы получать два раза в месяц деньги, и на них доставлять себе удовольствия. Если не работать, на что тогда жить — какой добрый дядюшка согласится кормить нас? Пойди, поищи, его, — если найдешь, не встанет ли у тебя кусок поперек горла? От такой дармовщинки?

Меня поразило: две недели мы ничего не делаем, — только учимся ходить строем и тянуть ногу, только отдаем честь и читаем уставы, только носим новую одежду и скрипим неношеными сапогами. Никто из нас не работает… Никто не работает вокруг нас, — море людей. Одни отдают приказания, другие — исполняют. И больше — ничего.

Пришла мысль эта странная и исчезла. На долгое-долгое время, пока я не заматерел, пока как-то на посту не пришло ко мне таинственное это слово, поразившее до глубины души — «не знаю».

Оно зашумело вдруг у ног, беспокойным океанским прибоем. В который впору шагнуть. Чтобы захлебнуться в нем.

На столе, немного в стороне, чтобы не мешать нам, стояла большая ваза с цветами. Там было много роз, поставленных в воду. Они распустились, выглядывая из зеленых листьев, и я подумал: я видел такие в теплице у Емели. Наверное, эти — те же самые. Которые он срезает и укладывает в нарядную корзинку. Не зная, что с ними случается дальше.

Капитан придвинул к себе свободный стул, и сжал его резную спинку. Костяшки пальцев у него побелели.

— Ты соображаешь, что говоришь? — прошептал он.

— Что? — я не понимал, с чего это он так взбеленился. На фоне остальных моих вольностей, — я не обидел теперь даже мухи.

— Ты говоришь, мы все это придумали для тебя.

И тут злость пересилила все мои восторги… Ведь мы были на равных, недаром же он создавал для меня гостеприимную эту атмосферу, открывал зачем-то калитку, кормил яблоком, пугал чудовищами. С чего это вдруг?