Согласен проснуться — через сто дней. Отутюженным, и с чемоданом в руках.

Серые цементные стены… В них что-то такое, — прогоняющее покой.

Я ощущаю их сквозь призрачное видение генерала. Такая помеха!.. Впервые за службу он решил довериться мне, показавшись на глаза… И вот — на тебе. Я знаю: он хочет сказать что-то, мне одному. Выдать главную военную тайну. Он ждет, когда исчезнет между нами серая стена одиночки, — чтобы передать необыкновенный секрет.

Я тоже жду, жду. Я весь — слух… Но он отдаляется, а стена становится толще… Мать твою!

Вытираю брезгливо слюни и сажусь, обняв колени. Стена клетки холодна — мне душно в замкнутом пространстве. Меньше — только могила.

Тихонько встаю, надеваю сапоги, накидываю на плечи шинель, и трогаю недоверчиво толстую дверь с глазком.

Она — открыта.

В караулке — никого, все спят. За длинным столом общего помещения только Емеля. Он поднимает на меня невинные глаза с белесыми ресницами и улыбается:

— Давай в Чапаева?

В Чапаева, так в Чапаева, нам не привыкать…

Мы на равных. Стараемся изо всех сил. Шашки под щелчками летят с доски, — победа будет за ним. Молодым чапаевцем. Его азарт запросто переплевывает мой.

— Петруха, скоро домой, — говорю я, — не жалко будет расставаться со своими хризантемами?

Он смотрит на меня, не понимая.

— Твой ход, — требует он.

Отрываюсь от доски и смотрю на него. Ошеломленный внезапным откровением…

Я вижу: он следит за моей правой, изготовленной к молодецкому щелбану, рукой. Неотрывен и искренен его интерес. Другого такого не найти. Другого — не существует… Твою мать!

Готов биться о заклад, на собственные часы, с кем угодно: у него нет дембельского календаря… Меня передергивает от отвращения.