-- Если хороший навильник -- раза на три хватит дать.

-- Там на четыре хватит. Я ишо там, когда накладыва-лись, подумала: может, запоздаем в деревню-то -- стемнеет, поедем переулком, я и сброшу. Да и положила поверх бастырка здоро-о-вый навильник.

-- А если б в переулке кто-нибудь бы оказался?

-- Ну, тогда что ж... отвезла бы в бригаду. Тут уж ничего не сделаешь.

-- Ух, она же и поест у нас сейчас! Свеженького-то... Сразу согреется. Сразу ей дадим?

-- Знамо, сразу! Дармовое...

Ну вот она, старухина изба. У нее там -- между избой и баней -- есть такой закоулок... Летом там крапива растет в рост человеческий, а зимой сохлые стеблины торчат из снега, чернеют -- вечером и то никакого сена не разглядишь, не то что ночью.

Мы скоро навязываем две большие вязанки... Сено паху-чее, шуршит в руках, колется. Так и вижу нашу Райку -- как она уткнет свою морду в это добро.

Идем назад. И тут -- черт ее вынес, проклятую, -- собака Чуевых: подбежала, невидная, неслышная, да как гавкнет. Я подскочил, но вязанки не выронил... А мама выронила свою и села на нее. Едва оправилась от страха, пошли. Мама ругается:

-- Вот гадина!.. У меня чуть разрыв сердца не случился. Ты-то как, сынок?

-- Да ничего. Ноги маленько ослабли сперва, а сейчас ничего.

Некоторое время еще идем.

-- Может, подбежим, сынок? Оно скорей дело-то будет. А то Таля бы там не проснулась...

-- Давай.

И вот мы трусим по улице. Мне смешно, как вязка -- точно большой темный горб -- подскакивает на маминой спине.

Райка мыкнула, услышав нас... Я распустил свою вязанку и бухнул ей в ноги большую охапку. Райка мотнула головой и захрумтела вкуснейшим сенцом.

-- Ешь, милая, ешь, -- говорит мама. -- Ешь, родимая. -- И чего-то всплакнула и тут же вытерла слезы и сказала: -- Ну, пошли, Вань, а то Талюха там... Дело сделали!