Мама торопливо собралась, еще сказала, чтоб я никого не боялся, и ушла. Я стал думать, что я опять не отдал должок (семнадцать бабок) Кольке Быстрову -- чтоб не думать про Вия. Тоже невеселая дума (неделю уже не могу отдать), но уж лучше про это, чем... Но мысли мои упрямо возвращаются к Вию; возникает неодолимое желание посмотреть вниз, в тем-ный угол. Я начинаю отчаянно бороться с этим желанием, отвернулся к Тале, внушаю себе знакомое: на печке никакая нечистая сила не страшна, на печку они не могут залезть, им не дано, они могут сколько им влезет звать, беситься, стра-щать внизу, но на печку не полезут, это проверено. Покру-тятся до первых петухов и исчезнут. Лежу и стараюсь повесе-лей думать об этом. Но точно кто за волосы тянет -затылок сводит от желания посмотреть вниз, в угол. Сил моих нет бо-роться. И уж думаю: ну, загляну! Пусть они попробуют на печку залезть. Пусть они только попробуют... И тут я слышу в сенях торопливые шаги. Я цепенею от ужаса... Кто там? Мама еще до старухи Сосниной не дошла... Вот уж за скобку взялись... Я дернул одеяло на себя, укрылся с головой -- чтоб только не видеть... Господи, Господи!.. Учиться хорошо буду, маму слушаться... Дверь открылась, и я слышу мамин голос, потревоженный скорой ходьбой:

-- Спишь, сынок?

С сердца схлынул мглистый, цепкий холодок жути.

-- Ты, мам? Ты чего скоро-то?

-- Да я подумала: чего же я одна-то пошла, мне же одной-то не донести -- навильник-то добрый... Пойдем-ка возьмем веревки, навяжем две вязанки да принесем. Жалко бросать-то. Таля-то спит?

Я мигом слетаю с печки.

-- Спит. Я счас... Она сроду не проснется!

И вот мы идем темной улицей близко друг к другу... Мол-чим. Поспешаем. Я считаю, сколько еще домов осталось до старухи Сосниной. Пять. Вот -переулочек. Тут -- четыре избы и длинный огород этой самой старухи.

-- Сено-то доброе! Прямо пух... Жалко оставлять-то. Давечь никого в переулке-то не было, я и сбросила с воза. Чего им, колхозным-то? Им-то до весны с лишком хватит...