Что-то я вконец растерялся... Вдруг спросил:

-- Горошину-то вытащили?

-- О какой! -- удивилась хозяйка. -- Хитрит еще. -- И ушла.

Мне стало совсем невмоготу.

-- Пойдем домой? -- предложил я Тале.

-- Счас, давай только доедим, -- легко согласилась она. Она твердо помнила наказ мамы: не есть на ходу, а -- сядь, съешь, чего у тебя там есть, тогда уж ходи или бегай.

Я увидел в окно, что хозяйка пошла в сарай, и заторопил Талю. Она было заупрямилась, но все же пошла.

Я помнил, что мы к воротам подъехали слева, если стоять к ним лицом, значит, теперь надо -- вправо. Пошли вправо. Дошли до перекрестка... Я не знал, как дальше. Спросил ка-кого-то дяденьку:

-- Как бы нам до Ч-ского тракта дойти?

-- А зачем? -- спросил дяденька.

-- Нам мама сказала туда идти. Она нас там поджидает. -- Раньше всего другого, что значительно облегчает эту жизнь, я научился врать. И когда врал и мне не верили, я чуть не плакал от обиды. Дяденька внимательно посмотрел на меня, на Талю... И показал:

-- Вот так прямо -- до перекрестка, потом улица налево пойдет -- по ней, а там, как дойдешь до водонапорной баш-ни, большая такая, там спроси снова.

От водонапорной башни дорогу дальше показала тетень-ка и даже прошла с нами немного.

Долго ли, коротко ли мы шли, а к Ч-скому тракту вышли. Там мы сели на взгорок и стали ждать, кто бы нас подвез до нашей деревни. Там, на взгорке, к вечеру уже, нашли нас ма-ма с папкой. Таля плакала -- хотела есть, мной потихоньку овладевало отчаяние...

-- Таленька!.. Доченька ты моя-а!..

Я думал, мне крепко влетит. Нет, ничего.

Скоро началась война. Мы вернулись в деревню...

Папку взяли на войну.

В 1942 году его убили.

Гоголь и Райка

В войну, с самого ее начала, больше всего стали терзать нас, ребятишек, две беды: голод и холод. Обе сразу навалива-лись, как подступала бесконечная наша сибирская зима со своими буранами и злыми морозами.