Адъютант поздоровался со всеми нами, исключая Гуськова, и подсел со мной рядом на место, которое занимал разжалованный. Всегда спокойный и медлительный, характерный игрок и денежный человек, Павел Дмитриевич был теперь совершенно другим, как я его знал в цветущие времена его игры; он как будто торопился куда-то, беспрестанно оглядывал всех, и не прошло пяти минут, как он, всегда отказывавшийся от игры, предложил поручику О. составить банчик. Поручик О. отказался под предлогом занятий по службе, собственно же потому, что, зная, как мало вещей и денег оставалось у Павла Дмитриевича, он считал неблагоразумным рисковать свои 300 рублей против 100 рублей, а может и меньше, которые он мог выиграть.

- А что, Павел Дмитриевич, - сказал поручик, видимо желая избавиться от повторения просьбы, - правда говорят - завтра выступление?

- Не знаю, - заметил Павел Дмитриевич, - только велено приготовиться, а право, лучше бы сыграли, я бы вам заложил моего кабардинца.

- Нет, уж нынче...

- Серого, уж куда ни шло, а то, ежели хотите, деньгами. Что ж?

- Да я что ж... Я бы готов, вы не думайте, - заговорил поручик О., отвечая на свое собственное сомнение, - а то завтра, может, набег или движение, выспаться надо.

Адъютант встал и, заложив руки в карманы, стал ходить по площадке. Лицо его приняло обычное выражение холодности и некоторой гордости, которые я любил в нем.

- Не хотите ли стаканчик глинтвейну? - сказал я ему.

- Можно-с, - и он направился ко мне, но Гуськов торопливо взял стакан у меня из рук и понес его адъютанту, стараясь притом не глядеть на него. Но, не обратив вниманья на веревку, натягивающую палатку, Гуськов спотыкнулся на нее и, выпустив из рук стакан, упал на руки.

- Эка филя! - сказал адъютант, протянувший уже руку к стакану. Все расхохотались, не исключая Гуськова, потиравшего рукой свою худую коленку, которую он никак не мог зашибить при падении.