Устроив всё это, Никита постоял еще несколько времени около нас и посмотрел, как я и Гуськов выпили водки, что ему, видимо, было очень неприятно. При матовом освещении свечи сквозь бумагу и среди окружающей темноты виднелись только тюленевая кожа погребца, ужин, стоявший на ней, лицо, полушубок Гуськова и его маленькие красные ручки, которыми он принялся выкладывать вареники из кастрюльки. Кругом всё было черно и, только вглядевшись, можно было различить черную батарею, такую же черную фигуру часового, видневшуюся через бруствер, по сторонам огни костров и наверху красноватые звезды. Гуськов печально и стыдливо чуть заметно улыбался, как будто ему неловко было глядеть мне в глаза после своего признания. Он выпил еще рюмку водки и ел жадно, выскребая кастрюльку.

- Да, для вас всё-таки облегчение, - сказал я ему, чтобы сказать что-нибудь, - ваше знакомство с адъютантом: он, я слышал, очень хороший человек.

- Да, - отвечал разжалованный, - он добрый человек, но он не может быть другим, не может быть человеком, с его образованьем и нельзя требовать. - Он вдруг как будто покраснел. - Вы заметили его грубые шутки нынче о секрете, - и Гуськов, несмотря на то, что я несколько раз ст 1000 арался замять разговор, стал оправдываться передо мной и доказывать, что он не убежал из секрета и что он не трус, как это хотели дать заметить адъютант и Ш.

- Как я говорил вам, - продолжал он, обтирая руки о полушубок, - такие люди не могут быть деликатны с человеком - солдатом и у которого мало денег; это свыше их сил. И вот последнее время, как я пять месяцев уж почему-то ничего не получаю от сестры, я заметил, как они переменились ко мне. Этот полушубок, который я купил у солдата и который не греет, потому что весь вытерт (при этом он показал мне голую полу), не внушает ему сострадания или уважения к несчастью, а презрение, которое он не в состоянии скрывать.