- Смотрите, коли вы не лжете, батенька, так мне надо в своей роте итти приказать кой-что к завтраму, - сказал штабс-капитан Ш.

- Нет... отчего же?.. как же можно, я наверно... - заговорил нижний чин, но вдруг замолчал и, видимо решившись обидеться, ненатурально нахмурил брови и, шепча что-то себе под нос, снова начал делать папироску. Но высыпанного мельчайшего табаку уже было недостаточно в его ситцевом кисете, и он попросил Ш. одолжить ему папиросочку. Мы довольно долго продолжали между собою ту однообразную военную болтовню, которую знает каждый, кто бывал в походах, жаловались всё одними и теми же выражениями на скуку и продолжительность похода, одним и тем же манером рассуждали о начальстве, всё так же, как много раз прежде, хвалили одного товарища, жалели другого, удивлялись, как много выиграл тот, как много проиграл этот, и т.д., и т.д.

- Вот, батенька, адъютант-то наш прорвался так прорвался, - сказал штабс-капитан Ш., - в штабе вечно в выигрыше был, с кем ни сядет, бывало, загребет, а теперь уж второй месяц всё проигрывает. Не задался ему нынешний отряд. Я думаю, монетов 1000 спустил, да и вещей монетов на 500: ковер, что у Мухина выиграл, пистолеты Никитинские, часы золотые, от Сады, что ему Воронцов подарил, всё ухнуло.

- Поделом ему, - сказал поручик О., - а то уж он очень всех обдувал: - с ним играть нельзя было.

- Всех обдувал, а теперь весь в трубу вылетел, - и штабс-капитан Ш. добродушно рассмеялся. - Вот Гуськов у него живет - он и его чуть не проиграл, право. Так, батенька? - обратился он к Гуськову.

Гуськов засмеялся. У него был жалкий болезненный смех, совершенно изменявший выражение его лица. При этом изменении мне показалось, что я прежде знал и видал этого человека, притом и настоящая фамилия его, Гуськов, была мне знакома, но как и когда я его знал и видел, - я решительно не мог припомнить.

- Да, - сказал Гуськов, беспрестанно поднимая руки к усам и, не дотронувшись до них, опуская их снова.