- Павлу Дмитриевичу очень в этот отряд не повезло, такая veine de malheur[1] - добавил он старательным, но чистым французским выговором, причем мне снова показалось, что я уже видал, и даже часто видал, его где-то. - Я хорошо знаю Павла Дмитриевича, он мне всё доверяет, - продолжал он, - мы с ним еще старые знакомые, т. е. он меня любит, - прибавил он, видимо испугавшись слишком смелого утверждения, что он старый знакомый адъютанта. - Павел Дмитриевич отлично играет, но теперь удивительно, что с ним сделалось, он совсем как потерянный, - la chance a tourne,[2] добавил он, обращаясь преимущественно ко мне.

Мы сначала с снисходительным вниманием слушали Гуськова, но как только он сказал еще эту французскую фразу, мы все невольно отвернулись от него.

- Я с ним тысячу раз играл, и ведь согласитесь, что это странно, - сказал поручик О. с особенным ударением на атом слове, - удивительно странно: я ни разу у него не выиграл ни абаза. Отчего же я у других выигрываю?

- Павел Дмитриевич отлично играет, я его давно знаю, - сказал я. Действительно, я знал адъютанта уже несколько лет, не раз видал его в игре, большой по средствам офицеров, и восхищался его красивой, немного мрачной и всегда невозмутимо спокойной физиономией, его медлительным малороссийским выговором, его красивыми вещами и лошадьми, его неторопливой хохлацкой молодцеватостью и особенно его умением сдержанно, отчетливо и приятно вести игру. Не раз, каюсь в том, глядя на его полные и белые руки с бриллиантовым перстнем на указательном пальце, которые мне били одну карту за другою, я злился на этот перстень, на белые руки, на всю особу адъютанта, и мне приходили на его счет дурные мысли; но обсуживая потом хладнокровно, я убеждался, что он просто иг 1000 рок умнее всех тех, с которыми ему приходится играть. Тем более, что, слушая его общие рассуждения об игре, о том, как следует не отгибаться, поднявшись с маленького куша, как следует бастовать в известных случаях, как первое правило играть на чистые и т.