— Я говорю о себе, а не о заведении.

— А уж вас, батюшка, и не спрашиваю.

— За что я вам, сударыня, и сердечно благодарен.

— А можно ли, однако, по-вашему, прощать увлечения?

— Прощать должно все, — отвечал священник.

— Значит, вы извиняете женщину более, чем наши моралисты.

— Извините, я сказал о прощении, а не об извинении.

— Ах! я и не заметила этой тонкости.

— Женщина совсем не то, что мужчина, — проговорил немец.

— Юбку вместо панталонов носит и чинов не получает? — задорно спросила дама.

— Ну, не только это. Есть различные другие такие обстоятельства.

— Par exemple?

— Ну, семейство.

— А! чужое дитя, как говорят, введет в семью!

Немец сконфузился.

— Это, что ли, вы хотели сказать?

— Я хотел… да, то есть, видите.

— Ну, да это самое?

— Да не это.

— А у вас не бывает детей, чужих для ваших жен?

Немец совсем загорелся.

— Говорят: первая любовь бывает самая сильная, — обратилась дама ко мне, оставив конфузливого немца.

— Говорят, — отвечал я.

— А вы как думаете?

— Да это как до человека.

— То есть для одного да, для другого нет?

— Да.

— Ну, а, по-вашему, как?

— По-моему, один раз полюбивши, пожалуй, и в другой полюбишь.

— Прекрасно! Ну, а разлюбить можно?

— Это опять как кому.

— А вам?

— Я, право, об этом не думал. — Эта дребедень, однако, становилась утомительною. На пятой станции я нашел место в соседнем купе и заснул сном невинного младенца, оставив батюшку и немца на жертву представительнице нашей гнилой эмансипации, но в пятом часу меня там зато нашла моя дама.

7-го сентября.

Не понимаю, чего жалуются на Главное общество? Вагоны прелестные, я спал мягко и растянувшись во весь свой рост. Буфеты опрятные, цены дешевле, чем на Московской дороге. За папиросу здесь берут две копейки, а там пять; за бутылку пива двадцать копеек, а там даниельсоновское пиво продают по 30 коп. В Динабурге пиво особенно вкусное; я его рекомендовал генералу, который сидел около меня за столом, и тот остался отменно доволен “сим здоровым напитком”, как называет пиво г. Крон.