— Да-с, закон Божий.

— Я очень уважаю религию, — отозвалась дама.

Священник сделал “мм” и ничего не сказал.

— То есть, понимаете, я не биготка, не фанатичка, я уважаю чистую религию и для того сына моего отдала в училище правоведения, чтобы был… ну, понимаете, не то, что из университетов выходят. Я даже отдала бы его в ваш институт, — прибавила дама, весело расхохотавшись, — да не примут.

— Да, в институт не примут, — сказал священник.

Я готов был думать, что родительница моей соседки, увлекалась сочинениями эпикурейцев.

Немец оскалил зубы и проговорил: “О, никак нельзя”.

— А знаете, батюшка, — продолжала соседка, — я вам скажу; вот это может показаться странным, но все равно, я у вас исповедоваться не буду…

— Сударыня, здесь много людей, — заметил священник на своем французско-латинском наречии.

Французы обернулись и порскнули сдержанным смехом: им, вероятно, показалось, что люди на сей раз Бог весть чему помешали. Священник покраснел и завернулся в воротник своей рясы.

— Что же люди? Я это могу сказать пред целым миром. Отчего такая несправедливость? Отчего мужчине позволено все… понимаете, все… а женщину клеймят за всякое увлечение? Нет, это гадко, это просто… подло.

Никто ничего не отвечал.

— А вы, кажется, опять спите? — обратилась ко мне дама.

— Нет-с, я слушаю, — отвечал я.

— Кого?

— Всех.

— И меня?

— Зачем же для вас исключения.

— Что же вы думаете?

— О чем, смею спросить? Говорено было много.

— Фуй! да вы, кажется, бестолковы?

— На некоторые вещи бестолков.

— Ну, что вы думаете о правах женщины?

— То есть о ее правах увлекаться?

— Ну да.

— Что ж, пусть увлекается, если хочет.

— А вы будете бросать в нее каменьями?

— Зачем же?

— Так уж заведено.