- Товарищ,- сказал я.

- Да, товарищ.

В открытые окна лился воздух полей и тишина, и изредка звонкий, веселый стук топора, а я сидел за столом и смотрел и слушал, и так загадочно ново было все, что хотелось смеяться. Я смотрел на стены, и они казались мне прозрачными. Точно всю вечность обнимая одним взглядом, я видел, как разрушатся они, и только один я был всегда и всегда буду. Все пройдет - а я буду. И все казалось мне странным и смешным - таким ненастоящим: и стол, и кушанье, и все, что вне меня. Прозрачным и легким, существующим только нарочно, только пока.

- Почему же ты не ешь? - спросила жена. Я улыбнулся:

- Хлеб - это так странно.

Она взглянула на хлеб, на черствый, сухой кусок хлеба, и почему-то лицо ее сделалось грустным. Все продолжая глядеть на него, она тихо поправляла руками передник, и голова ее немного, совсем немного повернулась в ту сторону, где спали дети.

- Тебе жаль их? - спросил я.

Она покачала головой, не отводя глаз от хлеба.

- Нет. Но я подумала о том, что было в жизни,- раньше было. Как это непонятно! И все,- она, удивляясь, как проснувшаяся после долгого сна, обвела глазами комнату,- и все так непонятно. Здесь мы жили.

- Ты была моей женой.

- А там наши дети.

- Здесь за стеною умер твой отец.

- Да. Умер. Умер, не проснувшись.

Заплакала, чего-то испугавшись во сне, самая маленькая. И так странен показался этот простой детский крик, настойчиво требовавший своего - среди этих призрачных стен, когда там, внизу, строили баррикады.

Она плакала и требовала своего - ласки, каких-то смешных слов и обещаний, которые ее успокаивают. И быстро успокоилась.

- Ну, иди! - шепотом сказала жена.

- Мне бы хотелось поцеловать их.

- Боюсь, разбудишь.

- Нет, ничего.