- Холодновато у нас, а вообще-то я хорошо себя чувствую.

Старуха зашептала еще доверительнее:

- Старик у меня совсем здоровый, сэр; ей-богу, он может работать. Это он в такую погоду расклеился, потому как не ел ничего.

- Но сколько же вам лет?

- Старику семьдесят один, сэр, и мне столько же. Разница между нами всего в два месяца - так ведь, старик?

- Мне очень жаль говорить вам это, мистер Уайт, но при теперешней конкуренции много ли у вас шансов получить работу в вашем возрасте? Кто вы по профессии?

- Маляр, сэр, да я на любую работу согласен, все возьму, что дадут. Кое-что мне от мистера Вильямса перепадает, когда дела хорошо идут, но зима...

- Старик может работать, сэр; еще как может!

- Тридцать три года я в одной фирме работал; тридцать три года!

- В какой фирме?

- Тридцать три года, пока не закрылась...

- Но в какой же фирме?

- Отвечай, когда тебя господин спрашивает. До него не сразу доходит, что ему говорят, сэр.

- Для фирмы Скоттера на Джон-стрит... Тридцать три года. А теперь она закрылась.

- И давно закрылась?

- Три года.

- Как же вы жили с тех пор?

- Перебивались кое-как... Летом иногда работенка перепадала. Перебивались...

- Вы уж не сердитесь на моего старика, сэр. Почему ты им не скажешь? Сами видите, сэр, кое-как перебивались, а теперь вот ничего не осталось.

Она прикрыла рот рукой и зашептала, словно поверяя мне тайну:

- Худо же нам пришлось, сэр, ох, как худо! Право слово, и рассказывать неохота.

И этот почти беззвучный шепот, этот робкий жест, казалось, воскресили все беды, о которых она говорила, я беды эти снова посетили двух стариков в их ужасном уединении за плотно запертыми дверьми.

Воцарилось молчание; глаза моей собаки словно говорили: "Хозяин, мы тут засиделись: едой здесь не пахнет, огня нет!"