- В такую погоду вы, должно быть, очень страдаете от холода?

- А мы почти что не вылезаем из постели, сэр... Чтобы согреться, знаете... чтобы согреться.

Старик, все сидевший на черной кровати-развалине, кивнул.

- Но ведь у вас нет одеяла.

- Все спустили, сэр, все спустили.

- Неужели вы ничего не скопили за тридцать три года?

- У нас семья, сэр, семья; четыре сына да две дочки; а заработок - от силы тридцать шиллингов в неделю. Он всегда отдавал мне получку, сэр, старик всегда отдавал мне получку.

- Я всю жизнь был непьющий.

- Старик и капли в рот не брал, а теперь он стал старый. Но он может работать, сэр, может.

- Но неужели ваши сыновья не помогают вам?

- Один помер, сэр; в горячке помер. А у другого, - она коснулась лба иссохшим пальцем, - не все дома... Он, знаете, не того...

- Это, видимо, тот, которого я встретил вчера ночью?

- Не все дома... Это после военной службы. Малость того... - И она снова коснулась лба.

- А остальные два?

- Они хорошие дети, сэр; но у них самих семьи большие, знаете. Не могут...

- А дочери?

- Одна померла, сэр, а другая замуж вышла, уехала.

- И нет никого, кто бы помог вам?

Старик резко вмешался в разговор:

- Нет, сэр. Никого.

- Он неверно говорит, сэр... Дай я все объясню господину! Правду сказать вам, сэр, мы к этому непривычные; попрошайничать непривычные, вот что; никогда этим самым не занимались: не могли!

Старик снова заговорил:

- Тут Общество нами занималось, вот письмо ихнее. А помощи мы, выходит, не заслужили, потому как у нас ничего не скоплено. А у нас все деньги, почитай, год, как вышли; да и что я скопить мог, с шестерыми-то детьми!

- Старик ничего копить не мог; ему детей кормить надо было, а копить он не мог. Мы попрошайничать непривычные, сэр, ни за что!

- М-да... А вы знаете, что теперь всем будут платить пенсию по старости?