Старик медленно проговорил:

- Что-то слыхал, да мы политикой не занимаемся.

- Он никогда по пивным не околачивался, никогда, сэр.

- Но на выборах, конечно, голосуете?

На его губах мелькнула улыбка, и этой улыбкой, в которой не было даже насмешки, он вынес свой приговор столетиям, обрекавшим его на такой конец.

- Никогда я этим не занимался. Я старался от всего такого держаться подальше! - Он снова улыбнулся. - Прежде чем до меня дойдет черед, я помру, это уж точно.

- Но ведь еще и половины зимы не прошло. Что же вы будете делать?

- Ей-богу, сэр, и сам не знаю.

- А вам не кажется, что при таком положении дел вам будет... будет лучше... в инвалидном доме?

Молчание.

- Там ведь, знаете, очень... очень удобно, и...

Молчание.

- И ведь в этом нет никакого... никакого позора или...

Молчание.

- Ну?

Он встал и подошел к камину, а моя собака встревоженно обнюхала его штаны, как бы говоря: "Ты весь поношен, так и отправляйся куда следует, тогда хозяину не придется ходить к тебе и тратить время, предназначенное для меня". Потом она тоже встала и ткнулась мне мордой в колено: "Когда я состарюсь, хозяин, ты все равно будешь обо мне заботиться, мы оба это знаем. А об этом человеке заботиться некому. Пойдем отсюда!"

Наконец старик заговорил:

- Нет, сэр. Я не хочу туда, я работать могу. Я не хочу туда.

Позади него раздался шепот:

- Старик может работать, сэр, может. Пока у нас есть корка хлеба, мы уж лучше тут останемся.

- Вот поглядите, что я получил, но, ей-богу, я не могу. Я еще работать гожусь; всю жизнь работал.

Он вынул листок бумаги. Это был ордер на предоставление Джеймсу Уайту, семидесяти одного года, и Элайзе Уайт, его супруге, семидесяти одного года, коек в местном работном доме; в случае использования в целях нищенства ордер подлежал уничтожению.