При воспоминании о том, что произошло в следующий миг, меня охватывает такое горькое сожаление, какого никогда в жизни я больше не испытывал. Я все еще стоял на холме, когда возвращавшийся на ферму Джим поравнялся со мной. Он протянул мне руку.
- Прощайте, сэр, на тот случай, если не придется больше свидеться.
- Что ты, Джим, куда это ты собрался?
- На военную службу, сэр.
- На военную службу? Но послушай, мой мальчик, тебе же остается еще по крайней мере года два до призывного возраста!
Он улыбнулся.
- В этом месяце мне исполнится шестнадцать, но, держу пари, я выгляжу на все восемнадцать. Мне говорили, что там не очень-то придираются к возрасту.
Я оглядел его с головы до ног. Да, он был прав, он мог сойти за восемнадцатилетнего, тем более при такой нужде в солдатах. И, охваченный, как и все в ту пору, патриотическими чувствами и волнением, я только сказал:
- Пожалуй, тебе не следовало бы это делать, Джим. Но я восхищаюсь твоим мужеством!
Он стоял молча, смущенный моими словами. Затем проговорил:
- Ну, прощайте, сэр. Завтра мне ехать.
Я крепко пожал ему руку. Он снова улыбнулся и, не оборачиваясь, побежал вниз, к ферме Карвера, а я остался снова один среди волшебного сияния этой ночи. Война! О господи, какое это страшное преступление! Из этого мирного края тишины и лунного сияния мальчики спешили навстречу гибели, на эту затеянную людьми бойню, как будто мало нам того, что каждый из нас обречен на смерть самой Природой! А мы, мы в то время лишь восторгались молодыми людьми, их готовностью умирать и убивать! Да... С той поры я проклинаю все чувства, помешавшие мне тогда сообщить призывной комиссии о действительном возрасте этого мальчика.