Кладбище каменисто, на могилах большие камни. Поглядев под ноги, я увидела, что подошвы моей обуви направлены вверх. Я все время наступала на шнурки. Толстые и длинные, они лежат за задниками, концы их свились вместе.

Два пошатывающихся человечка снимают гроб с катафалка, затем опускают его на двух потертых веревках в могилу. Гроб раскачивается. Их руки и веревки всё удлиняются. Несмотря на сухую погоду, в могиле стоит вода.

— У твоего отца на совести много убитых, — сказал один из подвыпивших человечков.

Я ответила:

— Он был на войне. За двадцать пять убитых его наградили. У него много наград.

— На свекольном поле он изнасиловал женщину, — не умолкал человечек. — Вместе с еще четырьмя солдатами. Твой отец засунул ей свеклу между ногами. Когда мы уходили, у нее текла кровь. Она была русская. После мы много недель называли любое оружие свеклой.

— Стояла поздняя осень, — прибавил он, — свекольная ботва от холода почернела и свернулась.

Потом он принес тяжелый камень на гроб.

Другой подвыпивший человечек продолжил:

— Уже в новом году мы отправились в одном немецком городке в оперу. Певица визжала, точно как та русская. Друг за другом мы вышли из зала. Твой отец оставался до конца. После он много недель именовал все песни свеклой и всех женщин — тоже.

Человечек пьет шнапс. В животе у него булькает.

— У меня в животе столько шнапса, сколько грунтовой воды в здешних могилах, — сказал человечек.

Потом он принес тяжелый камень на гроб.

Возле белого креста из мрамора — кладбищенский оратор. Он подходит ко мне. Руки опущены в карманы, в петлице пиджака — бархатистая роза. Роза с кулак величиной. Оратор, приблизившись, вытащил руку из кармана. Пальцы у него стиснуты в кулак. Он пытается распрямить их и не может. От боли его взгляд становится тяжелым, он тихо плачет.