— С земляками на войне нельзя было никак поладить, — пояснил оратор. — Они не подчиняются приказам.

Потом он принес тяжелый камень на гроб.

Теперь возле меня встал толстяк — с головой, как шланг, но без лица.

— Твой отец спал с моей женой, многие годы, — сообщил толстяк, — угрожал мне, пьяный, и украл мои деньги.

Он садится на камень.

За ним является сморщенная высохшая баба. Она плюет мне под ноги и говорит: "Тьфу".

По другую сторону могилы собрались мертвецы. Я оглядываю себя и пугаюсь, потому что у меня видна грудь. Меня бьет озноб.

Их глаза направлены на меня. Глаза пустые. Лишь колючие зрачки из-под век. У мужчин — винтовки за плечами, женщины громыхают четками. Оратор теребит свою розу, обрывает кроваво-красный лепесток и ест.

Вот оратор кивнул мне. Знаю, что сейчас я должна произнести речь. Все взгляды обращены на меня.

В голову ничего не приходит. Глаза через горло лезут мне на лоб. Я подношу руку ко рту и прокусываю себе пальцы. С тыльной стороны кисти заметны следы зубов. Зубам горячо. Кровь с углов рта стекает мне на плечи.

Ветер отрывает рукав моего платья. Раздуваясь, рукав чернеет в воздухе.

Один из тех прислоняет свою палку к камню. Он прицеливается из винтовки и сбивает рукав. Рукав полон крови, когда опускается передо мной. Собрание мертвецов взрывается аплодисментами.

Рука у меня голая. Я чувствую, как она на воздухе каменеет.

Оратор подал знак. Аплодисменты смолкают.

— Мы гордимся нашим сообществом. Сноровка нас уберегла от гибели. И мы не позволим нас поносить, — заявляет он. — Не допустим клеветы и инсинуаций. Именем нашей немецкой общины ты приговариваешься к смерти.

Все направляют на меня винтовки. В моей голове — оглушительный грохот.