Я падаю, но не достигаю земли. И остаюсь в воздухе, лежа наискось над их головами. Тихо толкаю дверь.

Моя мать все убрала из комнат.

В комнате, где находился гроб с мертвецом, стоит теперь длинный стол. Это стол со скотобойни. На нем пустая белая тарелка и ваза, в ней — растрепанные белые цветы.

Мать одета в черное прозрачное платье. В руке большой нож. Она подходит к зеркалу и отрезает этим ножом свою толстую седую косу. На обеих руках она несет ее к столу, кладет одним концом в тарелку и говорит:

— Отныне я буду всю жизнь ходить в черном.

Конец косы мать поджигает. Коса протянулась через стол и горит, как бикфордов шнур. Огонь лижет ее и пожирает.

— В России они меня остригли, — жалуется она. — По их словам, это было самое легкое наказание. Я шаталась от голода. По ночам забиралась на свекольное поле. У сторожа имелось ружье. Он бы меня убил, если б заметил. Но по полю ни шороха. Стояла поздняя осень, свекольная ботва от холода почернела и свернулась.

Матери я уже не вижу. Коса еще горит. Комната наполнена дымом.

— Они тебя убили, — говорит моя мать.

Мы больше друг друга не видим, так дымно в комнате. Я слышу вблизи ее шаги. На ощупь протягиваю к ней руки.

Вдруг ее костлявая рука зарывается мне в волосы. Она трясет мою голову. Я кричу.

Открываю глаза. Комната кружится. Я лежу, замкнутая в шаре из белых растрепанных цветов.

После возникает ощущение, что бетонная коробка дома опрокидывается и содержимое вываливается прямо на землю.

Звонит будильник. Субботнее утро, полшестого.

Мужчина со спичечным коробком

Каждый вечер деревня сгорает. Сначала выгорают облака.

Каждое лето прихватывает с собой чей-нибудь сарай. И всегда в воскресенье; пока люди танцуют и играют в карты, сараи догорают.