—    Матильда Карловна, голубушка, зачем вы так убивае­тесь? — шептала горбунья, дотрагиваясь своей большой лягу­шечьей рукой до плеча немки.— Ничего, все уладим.

Немка ничего не отвечала, а только глубже зарылась голо­вой в подушки.

Комната «самой» в девичьей была устроена с замечатель­ной роскошью: стены были обиты пестрыми бухарскими ков­рами, потолок рагписан масляными красками, на полу красо­вался настоящий персидский ковер, весело теперь игравший на солнце своими вычурными узорами и линялыми красками; оби­тый голубым бархатом диванчик, такие же стулья, туалет из красного дерева, покрытый кружевным пологом, две стеклян­ных горки — одна с серебром, другая с фарфором, несколько хороших картин масляными красками,— все голые красавицы во вкусе «доброго старого времени», в заученных академиче­ских позах, с банальными улыбками на губах и с расплывши­мися формами а lа Рубенс; шелковые голубые драпировки на окнах и на дверях, такое же одеяло и великолепный полог над кроватью — все это, взятое вместе, делало комнату «самой» похожей на кондитерскую бомбоньерку. Здесь всегда пахло какими-то тяжелыми духами, вроде бобровой струи или муску­са, и царствовал таинственный полумрак,— окна всегда были заслонены цветами, которые Матильда Карловна любила до страсти; солнечный свет пробивался только между занавеска­ми и ложился веселыми золотыми узорами по коврам, на мебе­ли, на широких лапистых листьях тропической зелени. Сам ба­рин частенько захаживал сюда выпить маленькую чашку кофе, который Матильда Карловна готовила для него своими розо­выми руками.