Анфиса в своем темном платье и в темном платочке на го­лове являлась полной противоположностью с красотой осталь­ных обитательниц девичьей, точно для того только, чтобы сво­им безобразием еще резче вытенить расцветавшую в этих сте­нах юную красоту. Лицо у Анфисы, как у всех уродцев, было очень подвижное и злое, с живыми темными глазками и злыми тонкими губами; заостренный горбатый нос придавал ему пти­чье выражение, особенно когда девушка смеялась, показывая два ряда ослепительно белых зубов. Короткие ноги с широки­ми ступнями, как у утки, несоразмерно длинные руки с широ­кими кистями делали горбунью похожей на обезьяну, особенно когда она начинала сердиться, что проявлялось в резких, по­рывистых движениях.

—    Перестаньте, барышня,— шептала низким контральто­вым голосом Анфиса, осторожно поправляя рассыпавшиеся бе­локурые волосы лежавшей неподвижно нѳмки.— Этим беды не изжить. Разве он может вас понимать?

—   Вот что, Анфиса,— заговорила Матильда Карловна, при­поднимаясь с постели.— Ремянников теперь в Ключиках, у по­па Андроника… Ты знаешь поповскую дочь Марину? Ты ведь все на свете знаешь.

 — Как же видала, барышня… Ничего, так, толстая, рыжая девка, и больше ничего. И сам поп рыжий, и Марина рыжая.

— Она красивее меня, Анфиса?

—   Что вы, барышня?! — пришла в ужас горбунья.— Да разве можно так говорить? Вы заправская барышня, а та м.ужичка, вроде как наша Дашка… Только и хорошего в ней, что из себя толстая, как сальная свеча.

—    Нет, ты меня обманываешь,— задумчиво говорила Ма­тильда Карловна, надевая расшитую батистовую кофточку.— Чем же она понравилась Феде, если некрасивая?

—    Ах, барышня, барышня… Да ведь все эти мужчинишки на одну колодку: им бы только новенькая девка была да гла­за на них пялила,— вот и все… Поп-то Андрон голубятник: бе­гает по крыше с шестом за голубями, а рыжая Маришка с го­стями хороводится. Известная музыка-то… А только поп Ан-