Воронцов пошел дальше. Впереди блеснула отраженным небом река. Белые, умытые ночным дождем лобастые булыжники сияли. Мощеная дорога обрывалась у воды. Там же чернел старыми сваями и прочным настилом причал, приколоченный к мокрым сваям длинными кривыми скобами. Возле него, поскрипывая стертыми и разлохмаченными автомобильными покрышками разного калибра, стоял старенький буксир с надписью на помятой носовой части: «Политотдел». У берега, уткнувшись в самодельные бакены, выкрашенные в голубой цвет, колыхались на легкой волне лодки. Боже, как здесь было хорошо и пустынно!
Он свернул с мостовой и пошел вдоль берега. Сырая черная земля, похожая на огородную, проминалась под подошвами. Сапоги Лидия Тимофеевна выдала старенькие, других не нашлось. Он долго чистил их щеткой, потом шлифовал куском шерстяной зимней портянки. Но беда — размером оказались маловаты. И теперь он это чувствовал особенно. Правую ногу сдавливало, словно тесным гипсом. Видимо, он уже стер пятку.
Дома остались позади, начиналась пустынная пойма, заросли камыша. Воронцов зашел в ивняк, выбрал подходящий побег и вытащил из полевой сумки нож. Он сел на старую сухую корягу, выбеленную солнцем и объеденную улитками, отсек ножом ветки и макушку. Палка получалась удобной, правда, немного тяжеловатой. Ничего, подумал Воронцов, высохнет, станет легкой. Он счистил кору и слегка заострил конец. И в это время снова почувствовал чей-то пристальный взгляд.