— Понял-понял, начальник. Я пошутил.

Пожилой отвалился на спину, и Воронцов увидел присыпанный песком ТТ. Поднял, тоже бросил в воду.

— Сосок, у тебя какой размер сапог?

— Ты что задумал? — завертел спиной фиксатый.

— Ну?

— Сорок третий.

— Вот и хорошо. Значит, меняемся. Снимай поживей.

Конечно, раздевать, а вернее, разувать пленного — дело последнее. Но Воронцов понял, что в сапогах, выданных госпитальным завхозом, он не дойдет ни до почты, ни тем более до госпиталя. Когда-то эта пара солдатских кирзачей, возможно, и соответствовала сорок третьему размеру, но с тех пор, хорошенько послужив своему хозяину в дождь и снег, сапоги усохли, мысы курносо задрались вверх, сплюснулись и упорно не желали распрямляться, съежившись таким образом размера на полтора.

— Ты что, боец? Желаешь разуть советского человека? Какой же ты после этого солдат?

— Снимай-снимай, советский человек… Я таких впереди себя в атаку гнал под автоматом.

— Зачем? — испуганно поинтересовался фиксатый.

— Смерть отпугивал. И от них, и от себя.

— А, понятно. Значит ты, начальник, фраерок битый. Штрафными, что ль, командовал?

Они обменялись вначале правыми сапогами, потом левыми.

— Ну что, в самый раз? Или жмут? А то давай заберу, а ты себе другие найдешь.

— Ничего, сойдут, — смирившись с потерей, с готовностью согласился фиксатый. Перспектива остаться вообще без сапог его не радовала.

— Досчитайте до тысячи и вставайте. — Воронцов оттянул затвор «вальтера»: патрон лежал в стволе. — Не вздумайте встать раньше времени.

— Что ж ты, фраерок, на фронте сапогами приличными не разжился? А? Говоришь, командиром был. Вроде не самый последний начальник, а без сапог.

— А ты почему не на фронте? С такой харей! Почему? — И Воронцов одним прыжком подскочил к фиксатому и ударил ногой в подреберье.