Утро. Оно, сквозь раздвинутую штору едва проникает в комнату. Собственно его еще нет. Лишь голубая полоса протянулась над частоколом города. Горит ночник.

Андрей сидит, прислонившись к стене, на постели. Зоя перед ним. Она спит, утонув лицом в подушке.

Алексей говорит тихо, словно думает про себя.

— Ты — ложь… Я и ты — ложь… Что нам теперь делать?.. Если бы догадаться раньше. Но мы так с тобой надеялись… Зо-я, Зо-я… какое странное сочетание звуков… Зо-я, Зо-я, — чем больше повторяешь его, тем больше оно лишается смысла. Я уже не понимаю, кого зову. Какую Зою?.. И есть ли ты?.. Какой страшный обман.

Алексей постепенно становится виден в зеркале. Словно он разговаривает со своим отражением. И отражение ли оно?.. Два Алексея. Зои в зеркале не видно, хотя она лежит перед ним. Два Алексея и одна Зоя. Та, которая в реальности.

— Бедная ты моя, — /это он говорит Зое, и все, что будет он говорить дальше, обращено к ней/ — Я наврал тебе… про тебя… Мне не нравится то, что ты делаешь с собой… Я вижу коридор… в нем — стены… а потом пространство, где растворяется все… где нет места человеку, которому не на что опереться. Мне больно, я не смогу помешать тебе упасть… Как мне пожалеть тебя… не знаю… Я ничего не знаю про этот мир… Я — болен… Мне горько от того, что я должен быть животным… Зверем.

Губы Алексея еще что-то говорят, но мы не слышим его, лишь чутьем угадываем смысл… Так продолжается недолго, и до нас снова начинают долетать отдельные фразы:

— ты — хорошая, я знаю… я — с тобой… твоя боль раздирает меня. Но, может, тебе от этого станет легче?.. Я не знаю, как помочь тебе… я ничего не знаю.

Утро. Коридор. В голубом свете дети крадутся мимо череды фотографических портретов. Они в ночных пижамах. На портретах все те, кого мы уже знаем: Мать,