Алексей у окна. Тяжелые шторы полураздвинуты. Он стоит, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь. То ли смотрит, то ли о чем-то думает… их этаж высоко, где-то между небом и землей. Вверху — тучи, внизу — город.

— Доброе утро, Алексей Иванович, — слышится голос Старухи. Интонации бархатные, приветливые. Так обращаются к дорогим гостям, которых встречают хлебом-солью.

— Я в газете прочитала, форточку на ночь теперь нельзя открывать.

— Почему?

— По ночам, написано, заводы какие-то фреоны наружу выпускают. Вы заметили, от них народ бледный стал. Ходят, как помешанные, — не жильцы.

Алексей поворачивается к Старухе и смотрит на нее. Как в окно, вроде бы на нее, а вроде бы — сквозь.

— Вам не жалко?

— Чего, фреонов?

— Людей.

— Ох, Алексей Иванович, вы — блаженненький. Откуда же вы знаете?.. Что их жалеть нужно?

Алексей смотрит на Старуху, будто только что заметил ее.

— Догадался, — говорит он медленно.

Старуха вытирает с подоконника пыль и запахивает штору. Включает люстру. В комнате становится тепло и празднично.

— Не о том вы догадались, — бурчит она.

— Вас, Вера Петровна, нужно жалеть?

Это Алексей говорит с какой-то тревожной улыбкой, с каким-то неподдельно искренним интересом.

Старуха сердито не отвечает, сует швабру с тряпкой под сервант. Внезапно там что-то ухает, что-то резко хлопает, Старуха дергает швабру на себя, та упирается — наконец она вытаскивает швабру. К тряпке прилепился охотничий капкан. Его острые зубья сжали тряпку. На капкане повязан розовый красивый бантик.

Алексей смотрит во все глаза и начинает смеяться… Это какая-то неестественная разрядка, слишком много смеха, слишком.

Старуха стоит в позе и горестно смотрит на него. Под ее торжествующим взглядом он постепенно смолкает.