— Когда я вижу вас, все мне кажется милым и прекрасным! — отвечал Аццо, забыв о своей боли. — Вы знаете, что жизнь моя тогда полна, когда я могу заботиться о вас. Позвольте стеречь вашу дверь, когда спите, позвольте служить вам и вознаграждайте за это иногда такими словами, какие только что сказали бедному цыгану! Большего я не требую! У меня есть еще одно дело, я выполню его, когда пойму, что вы и ваша дочь в безопасности. Знаете ли, какого оно рода?

— Вы говорите это с таким мрачным видом, что мне становится страшно!

— Вам нечего пугаться, на вас призываю я все благословения неба! — сказал цыган и с обожанием прижал руку Энрики к своей груди. — На свете есть двое, которые должны пасть от моей руки. Эта месть — высшая цель моей горемычной жизни.

— Предоставьте месть другому, Аццо, — увещевала Энрика цыгана, — сам Бог накажет их!

— Нет! Я дал себе клятву уничтожить Аю и Жозе! Уже в эту ночь я мог исполнить ее — возмездие только отложено! Раз так случилось, что мы оказались наедине, то слушайте, Энрика, что я хочу сказать вам. Если я погибну, если месть потребует моей жизни, то вашей дочери, милой, чистой Марии, принадлежит все, что я имею! Примите это, пожалуйста, за нее, Энрика. Пусть меня радует мысль, что я могу сделать добро вашей дочери. Вы знаете скалу Ору, по ту сторону Мадрида, на которой вы уже однажды были со мной, — под ней зарыты мои драгоценности, которые отныне принадлежат вашей дочери.

— Даст Бог, придет время, Аццо, когда вы сами воспользуетесь ими, — возразила Энрика.

— Вы знаете, — продолжал Аццо, — что составляет единственную цель моей жизни. Когда я буду уверен, что вы с Марией в безопасности, я исполню свое заветное желание. Дайте слово, Энрика, что примете для нее все мое состояние — на нем нет ни проклятия, ни крови. Вашей дочери оно, может быть, принесет больше пользы, чем мне.

Энрика вошла в хижину и закрыла дверь на задвижку.