Лежу, смотрю… и не понимаю. Ободранная моха и я… Связи не различаю, не улавливаю. А ведь должна быть… по жизни.

Лежу, смотрю.

Зато уж производственные дела теперь в большом-большом порядке. Бурим, пишем, опробуем. Да еще уехал Клюев. Повез Вам мой привет и льдисто-лиловый образец гипса с глубины сто метров. Мы взяли его еще горяченьким от обуривания и с ювелирным старанием отбили по затертостям геологическим молотком. Да украсится им Ваш рабочий стол!

Вот.

А и прощался наш Боря четыре дня, а и гуляла на проводах вся обслуга, все, с кем он не успел поругаться. Бедный Боря! На причале, смурной и мутный, он вяло сжал мою руку и сказал с проникновенной запиночкой.

— П-прощайте, Астра. Жалею, что не встретил вас раньше.

— А зачем? — пренаивно спросила я.

— Н-ну, я бы что-нибудь придумал.

— Например?

Я хихикнула. А он чмок меня в щеку, а я дерг его за хохол на темечке. На том и расстались.

Странный, странный человек! Шутки и анекдоты не смешат его, красоты природы не впечатляют, если он в одиночестве и некому о них тут же поведать; всегда напряжен, обидчив, застенчив до косноязычия. И с таким-то характером ссорится напропалую… Или потому и ссорится, что «с таким характером»? Бедный Боря!

После его отъезда в огромном доме остались три человека. Вы знаете Коробковых, Марина, красивая пара, не правда ли? Полгода, если не больше, придется мне жить бок о бок с этим семейством. Молодые, им всего по тридцать два года, они вместе уже одиннадцать лет! И, как я посмотрю, между ними далеко не все ладно, хотя это, бесспорно, не мое дело. Синеглазая Рая влюблена в него безоглядно, рабски, она без него не живет, каждую минуту ждет, ищет, а, найдя, ведет домой, где молчание, ссоры и насущные дела составляют обыкновение их семейной жизни.

«Ах, если бы, — мечтается ей, — если бы хоть одним годочком быть моложе него!» Ей хочется большей уверенности.