Зато сам Иван, когда трезв, человек удивительный, необыкновенный, бескорыстная простая душа. Последнюю рубашку, как говорится, снимет и отдаст. А как четко знает буровое дело, орудует рычагами, отдает команды — любо-дорого! А гоняет машину! Я сижу, не жива, не мертва, и твержу как заклинание. «И какой же русский не любит быстрой езды, и какой же русский…», а он лишь посмеивается да позволяет себе прикуривать на скорости в сто тридцать километров в час! Сама я сажусь за руль лишь по необходимости.

Да, Марина, смешные дела: помните, тот мастер? с ним полный конфуз. Вобравши в голову невесть что, он пожаловал ко мне при полном параде — в черном костюме, лаковых ботинках, даже в шляпе. И что же? В белой рубашке с галстуком, с прилизанными волосами он показался затрапезным упертым мужичонкой с плоским лицом и желтыми кошачьими глазами. Где его стать, где литая медь в берендеевой темной чаще? Их нет, их нет, вот и сходи с ума…

Моя беда: я проседаю под впечатлением «другого» и с трудом восстанавливаюсь. Сосредотачиваюсь, напрягаюсь и словно выхожу на свет. Главное, не строить из себя жертвы. Конечно, это еще не Служба, а только службишка, как в сказках сказывается, Служба будет впереди, но уже нелегко. Таковы плоды интернатского взращивания. Любимые дети смелы и победоносны, а другие… другие выруливают в мир кривыми дорожками, борясь с напутствием «все равно ничего не выйдет». Я не жалуюсь, просто обиды детства жгут огнем.

«Под старость все матеря находятся», — говаривала нянечка в интернате. Это к слову.

Зато теперь можно шутить, как вздумается, быть, наконец, свободной и раскованной… Тра-ля-ля! Как, думаете, его имя? Людвиг. Людвиг ван Кротов. Хи-хи.

Я легкомысленная, да, Марина? Да, да, сама знаю, все я да я… Валяюсь тут на сене и даже не поинтересуюсь, как Ваши дела?

Как Ваши дела? Как Вам живется, тонкая женщина с золотыми волосами? Вам смешны мои бредни, не правда ли?