— Мама, — тихо проговорила она, — скажи правду, кого ты больше любишь — меня или его?

— Обоих одинаково, — ровно ответила мать.

— Нет — его, — потупилась девочка, и стала ковырять туфлей треугольную щербинку на паркете. Пальцы ее закручивали в жгутики розовый шелк оборки.

Женщина отложила кисточку и привлекла ее к себе.

— А платье кому купили? А пирог испекли? Ну-ка, подумай… — она тепло приласкала дочку.

Та оживилась.

— Мамочка, пойдешь через двор — оглянись, я тебе рукой помашу. Я здесь стану, — она отбежала к подоконнику. — Оглянешься, да? Оглянешься, да?

… На лестничных маршах было сумрачно и тихо. В забранной сеткой шахте, постукивая на этажах, степенно двигался широкий зеркальный лифт, проем окружали четкие ярусы оградки, прикрытые полированными перилами. Женщина, одетая в светлую шубу и серые сапожки на каблучках, спускалась пешком, слегка касаясь перил рукой в перчатке. В этом освещении она казалась моложе, стройнее, деловитее. У яркого выхода достала из сумки дымчатые очки и устремленной походкой пересекла двор.

Цветок лазоревый

Оглянувшись, Екатерина Петровна торопливо раскрыла школьную сумку. Вот она, толстая тетрадь в синем переплете, личный дневник дочери. Что-то там новенького?

«… Как мне жить? Как?!! Ниоткуда никакой поддержки. Дома просто ужасно, в школе одни терзания. Почему Светка с мальчишками такая смелая, а я трясусь от страха и краснею, как рак. Меня никогда не любили. Вся моя жизнь — сплошная мýка, а сама я — плохой ребус, который никому не хочется разгадывать! Не могу больше!!»