— Опять. Что это с ней? Незаметно выросла, замкнулась, слова не добьешься, как чужая. Что за «мука» такая? Молода, хороша собой, одета на загляденье, а с собственной матерью на ножах… Сын, слава богу, совсем другой. В одной семье и такая разница!

«…Вчера в библиотеке увидела себя со стороны: взрослая девица, невеста, и ни капли уверенности! Такой меня никто никогда не полюбит. Если бы меня хоть немножко любили дома! Спасите меня, полюбите меня!!»

— Обычный семнадцатилетний бред, — нахмурилась женщина, постукивая корочкой тетради о ладонь, — кто-то виноват, кто-то обидел. Скорей бы прошли эти годы!

«…И последний рывок — стану геологом. В тайге, у костра, среди добрых и сильных людей я найду себя. Необыкновенно! Или опять не то? И самое страшное, что на дне моей души лежит моя судьба, смотрит глазами матери и брата и говорит „Все равно ничего выйдет, дуреха!“ Прочь, прочь, сделаю как решила!»

Озадаченная, с дневником в руках, женщина не услышала хлопка входной двери. На пороге появилась дочь. И остановилась, как вкопанная. Потом круто повернулась и выбежала вон.

Порывистый ветер мая гнал по асфальту обрывки бумаги, мусор, целую газету, бросал в лицо колкие песчинки. Девушка стремительно шла к метро. В белом платье, с косой до пояса, с ниткой красных, как ягоды, бус, прямая, даже слегка прогнувшаяся, как ходят юные и невинные, она почти бежала, не различая сквозь слезы ничего перед собой.

— Невозможно! — кричало в ней. — О, стыд!.. там столько всего! Невозможно, невозможно… Вот откуда ее сверх-проницательность! Исчезнуть, пропасть, не жить! Не могу больше, не хочу, о, позор!.. Анна Каренина бросилась под поезд.

Качнув стеклянные двери, сбежала на платформу, встала у самой кромки. В тоннеле показался поезд, ближе, ближе. В груди все горело. Она смотрела на рельсы, под набегающий голубой состав. И вдруг образ матери запретительно встал перед нею: «Не заслужила!».