Мы вернулись, когда уже опустились сумерки. Сбросив в чулане затвердевшие от мороза плащ, берет и дырявые валенки, я помчалась в столовую. В печи дотлевали еловые шишки. Молчаливая Казя, присев на корточки, усиленно дула в черную печную пасть: там вспыхивали красные языки пламени и сразу же гасли. В воздухе стоял запах гари и хвои. Было холодно. Сквозь щели в деревянных стенах проникал морозный воздух.

Утомленные, сонные, сидели мы на лавке, тесно прижавшись друг к другу, уставившись в черный прямоугольник окна, за которым неистовствовал январский ветер.

Послышался голос Владки:

— Ну и тишина во всем доме! Будто никого в нем не было и нет.

— Вот именно, — отозвалась я. — А может быть, нас и в самом деле нет и нам только кажется, что мы есть?

— Что-нибудь случится, — убежденно заявила Владка. — На крещение тоже было так вот тихо, а потом оказалось, что кот влез в кладовую, сожрал литр масла, а всыпали за это Казе.

— Тихо ты, — цыкнула на нее Казя. — Лучше давайте почитаем молитву, а то в такой вечер нечистая сила любит страшить. Ой, как завывает в трубе!

Мы замолчали, перепуганные. Ветер гулял по крыше, шелестел сажен в печи. Где-то распахнулось окно, неожиданный сквозняк ворвался в коридор — и с адским грохотом захлопнулись двери.

— Матерь божия! — вскрикнула Зоська, срываясь с лавки. — Боже мой!

Мы все бросились к ней.

— Что случилось?

— Ой, — пролепетала Зоська, отнимая руки от лица, — за окном кто-то стоял…

— Кто?

— Такая серая морда с лошадиными ушами.

С беспокойным любопытством взглянули мы на окно. Малышки пустились в плач.

— Сейчас посмотрю, что там такое, — храбро подошла я к окну.