— Это значит, что твой дядюшка — светский человек, а органист не должен быть таким, — печально произнесла Зуля.

— Не перебивай, Зуля! — воскликнула Йоася. — Мне очень нравится, что она говорит. Я буду думать об этом в постели и скоро засну. Что же еще такого интересного делал твой дядюшка?

— Ну, если идет молебен с участием епископа, — врала я, — то дядюшка играет одним пальцем: "А ку-ку! А ку-ку!"…

В столовую просунулась круглая физиономия сестры Дороты.

— Сестра-воспитательница сказала, чтобы вы шли спать.

В полном молчании шагали мы по лестнице. Дом казался совершенно мертвым и глухим. Спальня обдала нас холодом. Несколько малышек поскуливало под одеялами, жалуясь на мороз.

Казя разделась и, пожелав всем спокойной ночи, продолжала с тяжелым вздохом:

— О боже, как тоскливо, какая ужасная тоска!..

— Это потому, что холодно, — пожаловалась Владка. — Сабина топила печь. Сабина, почему не подбросила побольше шишек?

— Они были мокрые и сильно дымили. Мне пришлось все выгрести из печи, — слезливо пробурчала Сабина, снимая чулки.

— Нужно было снова затопить!

— Таля!..

Над грязной постелью показалась и поманила меня тоненькая ручка Людки. Девочка уже несколько дней лежала с высокой температурой. Все медицинские познания наших монахинь были направлены на оказание помощи больной девчушке: ей делали припарки из зельев, горячие компрессы с овсом, холодные компрессы; ее даже остригли наголо, но все это мало помогло, и Людка собственными силами не могла уже подняться с кровати.

— Таля, подойди ко мне…

Я присела на койку больной.

— Расскажи, как там было на кулиге.

— Сейчас скажу. Одеты мы были, как трубочисты. Длинные черные плащи, идиотские береты, ужасные шарфики…