Прачечная была тщательно убрана: пол, лавки, стол — все начисто вымыто. На столе стоял гробик, в голове которого горело две свечи. Возле него сидела, как у детской колыбели, сестра Зенона. Вся подавшись вперед, подперев голову руками, она находилась в такой глубокой задумчивости, словно помимо нее и бездыханного тельца во всем мире никого больше не было.

Неожиданно раздался резкий стук в дверь. Я отскочила от окна. Кто-то ломился в прачечную, нетерпеливо дергая дверную ручку. Наконец дверь с треском отворилась. На пороге стояла сестра Алоиза.

— Что вы творите?

Старая гуралка медленно поднялась с лавки. Подошла к разгневанной монахине, взяла ее за плечо и, повернув лицом к выходу, легонько вытолкнула за порог. Потом заперла дверь на крючок, села на прежнее место и, снова подперев голову руками, погрузилась в апатию отчаяния.

Нам стало стыдно за свое подглядывание. Безмерно удивленные, возвращались мы в спальню — у нас перед глазами стояла фигура посрамленной воспитательницы, и наши сердца переполняло злорадство.

Я шла в последней паре вместе с Йоасей, впереди нас — Зуля и Казя.

— Давайте остановимся, — предложила я. — Смотрите, какая ночь!

Мы задержались на крыльце.

Стояла оттепель. Крыши, забор, деревья были так черны, словно на них не падало ни единого лучика света. С крыши капало. Снег лежал серый, тусклый, выщербленный. В разрывах между облаками, в дрожащих очертаниях звезд поблескивал какой-то непонятный свет. Месяц скреб своими рогульками разорванные клочья бурлящих на небе туч.

— О боже! Как прекрасно! — Йоася протянула вверх руки. — Как бы я хотела быть лунатиком!

В ответ на это Зуля, обернувшись в нашу сторону, сказала с явной меланхолией в голосе:

— Завтра воскресенье. Приближается пасха. Начинается пост…